znat_kak (znat_kak) wrote,
znat_kak
znat_kak

Categories:

Почему они так боятся и ненавидят Ленина

№60 (30992) 21—22 июля 2020 года
Автор: Лев ДАНИЛКИН


ЧАСТЬ 1

Автор книги «Ленин» писатель Лев ДАНИЛКИН в беседе с политическим обозревателем «Правды» Виктором КОЖЕМЯКО


Три года назад издательство «Молодая гвардия» в своей знаменитой серии «ЖЗЛ» («Жизнь замечательных людей») выпустило книгу о Ленине, и она, в некотором смысле ставшая неожиданностью, привлекла к себе повышенное внимание. Объясняется это уже необычностью автора. Он, Лев Данилкин, родился в 1974 году, то есть принадлежит к поколению, которое особенно усиленно воспитывалось в антиленинском духе. А вот книга у него получилась совсем иная.

Почему же так произошло? Недоумение моё возрастало по мере знакомства с различными фактами биографии этого человека. Например, на филологический факультет МГУ он поступил в 1991 году, а значит, учиться здесь начал буквально сразу после контрреволюционного «чёрного августа». Легко представить, чему и как его тогда учили. А после окончания этого факультета и университетской аспирантуры, поработав в разных изданиях, стал известным, даже «модным» литературным критиком глянцевого журнала «Афиша».

Но со временем вроде бы сложившийся автор начинает удивлять читателей заметным поворотом своих интересов. В 2007 году выходит его книга об Александре Проханове, в 2011-м издательство «Молодая гвардия» пополнило серию «ЖЗЛ» работой Льва Данилкина «Юрий Гагарин».

И вот накануне 100-летия Великого Октября появляется его же «Ленин». Естественно, хотелось точнее понять движение авторской психологии, а в связи с этим и многое другое. Предложение о встрече в «Правде» и беседе для нашей газеты Лев Александрович встретил, по-моему, благожелательно. Содержание состоявшегося разговора было опубликовано в номере за 1—4 сентября 2017 года под заголовком «Правда Ленина неопровержима».

Ну а первый вопрос, который я задал тогда автору книги, был совершенно закономерен: «Почему всё-таки вы взялись за ленинскую тему?» Начало его ответа считаю нужным сейчас воспроизвести:

«Так получилось, что лет в 15—16 я вдруг оказался в абсолютно перевёрнутом мире: всё, что в меня вкладывали раньше, вдруг поменяло полюса. Среди прочего — Ленин. Я быстро приспособился к новой картине мира, но чем далее, тем менее убедительной она выглядела. И из-за этой подавленной психотравмы, как у многих людей моего поколения, которые пережили такое, возник своего рода невроз. Правда ли, что декорации поменяли по-честному? Правда ли, что вся советская история была роковой нелепостью, что Октябрьская революция 1917 года была заговором, переворотом и чудовищной ошибкой, а Ленин — палачом и изувером? В какой-то момент я понял, что «горло» истории ХХ века — это история Ленина...

И один из мотивов моей работы над этой книгой — в определённом смысле восстановление исторической справедливости. Я думаю, очень важно для массового сознания объяснить историю ХХ века через историю и образ Ленина. Показать, что Ленин — главная фигура ХХ века, структурировавшая этот век».

Со дня беседы, в которой Лев Александрович именно так говорил, минуло без малого три года. Что-то изменилось за прошедшее время в его отношении к герою написанной им книги? Какие грани деятельности и какие направления мысли этой колоссальной исторической личности он считает особенно актуальными для сегодняшнего дня?

У меня появилось ощущение необходимости ещё раз встретиться со Львом Данилкиным, чтобы снова вместе обратиться к ленинской теме — в нынешних условиях.

Значение ленинской темы не уменьшилось, а возросло

— Итак, книга ваша о Ленине живёт, пользуется спросом, по-прежнему вызывает отклики. Вот буквально только что я прочитал размышления про неё в свежем номере газеты «Слово». Но рискну предположить, что и вы сами продолжаете размышлять о ней, а главное — о том, кому она посвящена. Помню, когда мы прощались после прошлой нашей беседы, вы назвали тему новой книги, работу над которой собирались начать. Я понимал, что многолетний напряжённый труд над ленинской темой вас изрядно утомил. Однако, честно скажу, при этом подумал: ох, вряд ли так запросто и навсегда расстанется ЭТОТ автор с ТАКИМ героем! Признайтесь, кто оказался более прав — вы в тогдашнем своём намерении или я в моём предположении?

— Правы, да. Но чем дальше, тем больше я думаю о Ленине не как об исторической фигуре, а о Ленине как «инструменте» расшифровки того, что происходит вокруг, здесь и сейчас. Меня занимает эта феноменальная, невообразимая разница между проектом, который пытался реализовать Ленин, и тем миром, где мы очутились. Пожалуй, если бы я сейчас взялся писать книгу о Ленине, она была бы совсем другой. Это не значит, что та была халтурой или ошибкой — нет, там адекватно и достоверно изложена история Ленина, но, когда мне по каким-то причинам приходится перечитывать её, я вижу, что одержимость рассказчика поддержкой дистанции между ним и героем обедняет эту книгу.

— Да что вы? Такая неудовлетворённость у вас? Настолько не нравится?

— Дело не в «не нравится» — это не вопрос удовольствия от написанного. Просто я ставил тогда перед собой другую задачу — рассказать о жизни Ленина неканоническим, «неправильным» языком, которым о Ленине говорить не принято, устроить нахальную ревизию ленинской биографии... Я думаю, толк от книжки был, этот метод в известной степени работает, мне удалось «остранить» Ленина и, возможно, открыть на Ленина глаза какой-то аудитории. Но я осознаю сейчас, что в погоне за «ревизией» пренебрёг важной проблемой, которая меня больше всего теперь занимает: актуальностью ленинских идей для сегодня, для здесь и сейчас. Вот про это мне следовало писать.

— Поясните, пожалуйста, конкретнее.

— Мы все помним ленинское популярное объяснение, что такое диалектика, — когда в ходе дискуссии о профсоюзах он преподал Бухарину наглядный, на примере стакана, урок: этот объект можно описывать по-разному — он стеклянный, он цилиндр, из него можно пить, им можно швырнуть, а можно использовать его как помещение для пойманной бабочки и так далее. Но у стакана, на самом деле, бесконечное количество свойств и функций, и, перечисляя их, мы никуда не продвигаемся, мы не сможем обрести истины таким образом. Надо искать не абстрактную истину — истина всегда конкретна, надо смотреть на изу-чаемый предмет в связи с окружающим миром; важно, что такое не стакан — вообще, а стакан — для кого? Для чего? В каком контексте?

То же, некоторым образом, и с самим Лениным. Моя книжка — про то, как рассказчик одержим поиском, коллекционированием разных «лениных»: Ленина — создателя партии нового типа, Ленина — литературного критика, Ленина-туриста, Ленина-вестернизатора, Ленина-шахматиста, Ленина-диктатора и так далее. Мне, как биографу, казалась чрезвычайно перспективной сама поразительная многосторонность ленинской личности — и подпольной партией руководит, и на коньках катается, и с английского переводит, и крестьянам помогает прошения писать, и теорию отражения создал, и по горам десятки километров наматывал... И я, как коробейник, вываливал всё это перед читателем и похлопывал по полному мешку своих «фактов» — вон, видите, сколько я «лениных» набрал, вон какая у него жизнь увлекательная!

— Уверен, читателей книги это прибавило.

— Я, честно говоря, не слишком рассчитывал на то, что кто-то вообще станет читать тысячестраничную книжку, написанную странным языком и длинными непролазными предложениями. Но сейчас меня беспокоит не стиль, форма, а идеологическая конструкция. Я вижу, задним числом, другую проблему.

Я рассчитывал на то, что «факты говорят сами за себя», — и читатель сам найдёт «самого главного», «подлинного», «химически чистого» Ленина, того, кто обладает «ключевым качеством», которое «всё объясняет» — и всё оправдывает. Это была неверная стратегия — мне надо было гоняться не за «Лениным вообще», а указать на Ленина, актуального для здесь и сейчас, Ленина, который может объяснить, как быть с путинской Россией. Сам Ленин наверняка охарактеризовал бы эту книгу про себя как эклектичную — то есть, конечно, он выразился бы посильнее. У Бухарина было подходящее издевательское выражение — «нанизыванье оттеночков на оттеночки»: мы просто оказались среди «множества лениных», в дурной бесконечности. И вместо того чтобы объяснить, как в одном человеке соотносятся «самый человечный человек» и идеолог террора, познать единство и борьбу противоположностей, сфокусироваться на противоречиях, я просто предложил читателю самому убрать тех «лениных», которые интуитивно казались ему «неправильными», и сдвинуть главного героя книги на моральной шкале в ту сторону, которая кажется более приемлемой. На самом деле задача хорошего биографа Ленина — преодолеть эту дурную бесконечность. И для этого нужно искать не абстрактного «абсолютного» Ленина, а Ленина в связи с его местом в конкретном, сегодняшнем обществе, в рамках сегодняшних обстоятельств. Надо спрашивать не абстрактно — «что такое Ленин», а — «Ленин — для кого?», «Ленин — для когда?», «Ленин — с какой целью?», «Ленин — в каких именно проявлениях?».

Вы и сами в прошлой нашей беседе обращали внимание, что некоторые действительно важнейшие стороны деятельности Ленина проговорены вскользь, как бы мимоходом. Например, огромные его усилия по организации науки в Советской России. А ведь это имело далеко идущие и весьма плодотворные последствия для глубокой модернизации страны.

На самом деле, я всегда говорю: чтобы составить хоть сколько-нибудь адекватное представление о деятельности Ленина, надо читать не биографию — мою или ещё чью-то, а 12-томную Биохронику. Никакая биография заведомо не перемелет этот объём, там про каждые сутки можно отдельный том написать. Проблема с моей биографией Ленина в другом. Я сейчас понимаю, что мой рассказчик некоторым образом «подыгрывал» своему герою. Это особенно чётко видно, например, в главах, касающихся 1920—1921 годов: Польская война, Кронштадт, Тамбовское восстание, голод в Поволжье — это всё череда катастроф, когда Ленину приходилось принимать сложные и, похоже, не лучшие решения. Мой рассказчик сделал вид, что «всё и так ясно», можно обойтись без подробностей. Для квазихудожественного текста это приемлемо — автор имеет право фокусироваться на том, что кажется более убедительным для его персональной реконструкции, но для историка или исторического социолога, которому надо объяснить, почему у Ленина получилось создать именно тот тип государства, в котором мы оказались, — это проблема. Нельзя было комкать эти моменты, это ошибка. То же касается и Ленина как «неизвестного, едущего при ВЧК», если воспользоваться его собственным выражением в его резком письме Уншлихту 1922 года, — как он контролировал эту организацию, какова именно его роль в её поступках, какова степень ответственности за её действия. Я не то чтобы рву на себе волосы из-за того, что в моём «Ленине» это недостаточно прописано, — у той книги была другая художественная задача, но я просто очень хорошо сейчас вижу другие, новые возможности. Ещё раз: собственно «биография» — набор событий и собранная мной коллекция разных «лениных» — тоже необходимая вещь, без этого тоже никуда не продвинешься. Но это только база для прыжка.

Да, ныне очень актуальна идея революции

— Самокритика ваша имеет основания. И мне нравится такая взыскательность по отношению к собственному труду. Но не находите ли вы, что тут возникает вопрос о необходимости от вас другой книги про Ленина, которая стала бы, условно говоря, вторым томом вашей Ленинианы? Пусть первый, вводный том в подробностях рассказывает и о детстве, юности, и о каких-то бытовых обстоятельствах ленинской жизни, а вот второй… Как вы сказали бы — о чём в основном он должен быть?

— О том — вот это нужно показать, — как и почему общество — сегодня, здесь — реагирует на эту фигуру. Что «столкновение с Лениным» говорит об устройстве нашего общества, почему всё, связанное с Лениным, уже балансирует едва ли не на грани допустимого? И поиски подлинного, для здесь-и-сейчас, Ленина обязательно выведут вас на идею актуальности революции. Это на самом деле ядро Ленина — и это самое неудобное в нём для сегодняшних гегемонов. Что Ленин не просто больше «турист», чем «шахматист», или больше «философ», чем «юрист», а что философия для него — это практика политического вмешательства, облечённая в форму теории. Теория, исследующая результаты классовой борьбы, которая продолжается, которая не закончилась 21 января 1924 года. То есть Ленин — это не только набор неких свойств конкретного, родившегося 150 лет назад человека, это вопрос об актуальности идеи, с которой он прожил свою жизнь. На него надо отвечать автору книги о Ленине, а не копаться бесконечно: дали ему немцы в 1917 году деньги или не дали. Тот вопрос закрыт, а вот про саму идею революции — нет. Вообще, заниматься биографией Ленина стоит только постольку, поскольку всё это имеет отношение к идее актуальности революции. Но я всё это скомкал, этого нет в моей книге.

— Конечно, Ленин прежде всего не великий велосипедист или путешественник, а величайший революционер. Но, согласитесь, в современной России само слово «революция» оказалось чуть ли не под запретом. Во всяком случае этому понятию и всему, что с ним связано, официально придан категорически отрицательный смысл. Это же относится и к Ленину. Вы уверены, что в таких условиях идея революции по-настоящему актуальна?

— Я уверен в том, что везде, где есть противоречия между классами — хотя в современной России правильнее говорить уже «сословиями», — они рано или поздно будут сняты. Революции так же естественны, как любые природные явления, даже и воспринимающиеся как катастрофы.

— Даже несмотря на то, что людям сегодня вдолбили однозначно негативное представление о революции: разруха, голод, террор?..

— Конечно, негативный опыт, травма, высокая цена революционного действия для угнетённых классов — всё это впечатывается в коллективную память и какое-то время удерживает людей от контрмер. Но не навсегда. Мы же помним, как было после 1905-го — тоже психотравма, тоже резкое поправение общества, людей больше занимают преимущества капитализма, чем издержки, чем социальная справедливость. Но уже в 1917-м мы всё равно видим: военный кризис всё «обнулил», та рана зарубцевалась, новая жжёт — и опять революция. И, конечно, сколько бы ни вдалбливали в телевизоре, что любая революция — это зло, что единственная инстанция, которая всё за вас сделает, — это само государство, и главное ему не мешать, и чтобы завтра всё было так же, как сегодня, наступает момент, когда справедливость кажется людям важнее, чем «стабильность», при которой общество превратилось в сословное и страна ведёт три войны. Все знают, что успешные государства — те, которые меняются, где элиты и массы находят способы договариваться о взаимных уступках. У людей есть представления о справедливости, и если они удовлетворяются — вот тогда и бывает стабильность. Везде, где есть классовые противоречия, — а в России они запредельные, здесь государство — это в чистом виде описанная Лениным машина для подавления одних классов в интересах других, — актуальна идея революции. Людям не нравится, когда доступ к общественным ресурсам организуется посредством коррупции. Естественно, любая власть пытается внушить своим подданным, что революции как метод политического действия неприемлемы — есть парламенты, выборы и так далее. Видимо, в благополучные времена эти мантры работают, а в момент кризиса — наверное, нет.

— Как вы думаете, нынешняя российская власть понимает это?

— Конечно, да, и всё, что связано с идеей революции — например, право менять социальные институты, если их деятельность коррумпирована, по сути, дискредитируется или помечается клеймом «терроризм» или «деятельность иностранного агента». Сейчас любые попытки протестной мобилизации сразу караются репрессиями. Я не сомневаюсь, что и многие ленинские тексты скоро обзаведутся статусом «запрещённых» — и не только его практические рекомендации образца 1905-го и 1917-го, но и его рассуждения об автономизации, да и главный его труд — «Государство и революция». Тут очень важен вот этот, главный антагонизм: Ленина-автора «Государства и революции» и культа государства в современной России, культа, который ничем не лучше культа личности. В современной России государство фетишизировано, тут всем внушают, что без государства люди тотчас же пропадут, что без вот этой машины насилия, принуждения они никогда не договорятся друг с другом — и поэтому задача общества обеспечить вечное существование государственной машины. Но у Ленина-то были другие представления, для него цель революции — не полный контроль ЧК за несогласными, а построить общество, где государство отмирает за ненадобностью, потому что нет классов — и не нужна машина насилия, которая подавляет одни классы в пользу других. Вот это, мне кажется, самое ненавистное в Ленине для сегодняшней власти: Ленин как евангелист общества, которое должно в конечном счёте избавиться от государства. Революция не была способом сохранения Российской империи, её сделали не для того, чтобы создать ЧК и сохранить в составе империи Закавказье. Революция — это способ построить ДРУГОЕ общество. И инструментом этого изменения было такое государство, главная цель которого — отмереть.

— То есть сама жизнь, условия, которые в ней складываются, заставляют вас думать о возможности или даже неизбежности революционного взрыва. Но власть предпринимает всё от неё зависящее, чтобы революции не допустить. Давайте поговорим о том, как сказывается это на отношении к Ленину.

— Ну а никто и не скрывает, что современная Россия — это страна победившей контрреволюции, и для нынешнего класса-гегемона Ленин — абсолютный враг, как для Колчака, Врангеля и так далее. Курьёз в том, что юридически современная Россия — наследница именно ленинского государства, поэтому воевать с Лениным в открытую — это, видимо, пока ещё травматично для части электората, нет смысла пока его раздражать. Поэтому дискредитация Ленина делегирована сопутствующим институциям — церкви, поп-культуре, историкам с «яркой общественной позицией», разного рода «независимым публицистам», которые, рассуждая о Ленине, как бы высказывают свою частную точку зрения. Но, я уверен, официальная точка зрения очень скоро будет отчеканена — и оргмеры последуют.

— В прошлой нашей беседе мы уже говорили об огромной кампании по дискредитации Ленина, которая была развёрнута в течение трёх десятилетий. О замысле её и о некоторых технологиях не раз проговаривался один из главных ренегатов-антисоветчиков Александр Николаевич Яковлев. Да мы и сами могли видеть, слышать, насколько изощрённо и беззастенчиво действуют ненавистники Ленина, не останавливаясь буквально ни перед чем. Что нового, на ваш взгляд, появилось в этом смысле за последние три года?

— Просто с каждым годом смысла скрывать этот антагонизм — государства революции, государства-против-классов, и государства контрреволюции, государства-для-реанимации-сословного-уклада — всё меньше, и вот это отвращение к Ленину всё очевиднее и очевиднее, Ленин — источник аллергии, который пока можно драпировать, как Мавзолей, оттеснить его на периферию коллективного сознания, но вообще рано или поздно он должен быть уничтожен. Конечно, контрреволюция победила, конечно, ей удалось, разными правдами и неправдами, сохранить Ленина на периферии и навязать массам свою версию истории. Способов множество. Это и подмена: история успешных коллективных действий против власти подменяется частными эпизодами: балерины, князья, какие-то адюльтеры... Ну а действительно: зачем углубляться в историю восстаний, если революцию можно представить как историю любовных и дружеских перипетий? Сам Ленин — его частная жизнь, это ведь так интересно: какие он носил галстуки — в горошек или в полоску? Какая разница, что он писал в «Искусстве восстания» — ведь гораздо интереснее, как интерпретировать его дружеские письма из швейцарской деревни Инессе Фёдоровне Арманд. Так возникает представление, будто бы его дружеские отношения с этой женщиной — в самом деле центральная тема его политического пути, ключ ко всей революционной деятельности.

На самом деле против Ленина идёт необъявленная гибридная война, которая более эффективна, чем прямые запреты. Запреты вызывают интерес, а карикатуризация, спойлеризация, искусственное «обмельчение» — убивают. И тогда Октябрь 1917-го очень естественно выглядит как очередная интрига в этом ряду: заговор кучки людей, которые потратили свою жизнь на адюльтеры и заговоры. Не гениальный философ-практик — а шпион, русофоб, палач духовенства, лысый сифилитик. Кто угодно — но главное, чтоб он был «тот, кто надоел», о ком не надо больше думать, исследовать, нет ли в нём какой-то особенной актуальности для сегодняшнего дня. Собственно, хороший пример этой непроговорённой, но легко диагностируемой ненависти — назначение даты голосования поправочного на 22 апреля. Хорошая красная дата, 150 лет, — и в неё намеренно попытались залить новое содержание, содержание-спойлер, позволяющее не зацикливаться на классовых противоречиях и революционном прошлом, а сфокусироваться на сегодняшнем государстве как источнике выходных дней, материальной помощи и душеспасительной энергии. Потом поменялось из-за эпидемии, но намерение обозначили — слово не воробей. То есть тут та же модель — как на месте языческих праздников, в те же календарные гнёзда, вставлялись новые христианские праздники. Как вместо 7 ноября — 4-е, «день народного единства».

ПРОДОЛЖЕНИЕ


Tags: ИСТОРИЯ, ЛЕНИН ВЛАДИМИР, МНЕНИЕ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments