znat_kak (znat_kak) wrote,
znat_kak
znat_kak

Categories:

Коронавирус грозит уничтожить целую страну ЕС

19 мая 2020, 11:04
Дмитрий Бавырин

Бельгийские врачи провели флешмоб − повернулись спинами к премьер-министру, когда ее кортеж приехал с инспекцией в одну из больниц. Столь демонстративное унижение власти не просто требование дополнительных выплат. Оно напоминает о том, что уже в скором будущем Бельгия может прекратить свое существование как единая страна. Это станет настоящим кошмаром для ЕС и для НАТО





Причины, по которым бельгийские медики устроили для Софи Вельмес – первой женщины на посту премьер-министра страны – «коридор позора», не специфичны и знакомы их коллегам в России: слишком много дополнительных смен, слишком мало надбавок.

В то же время это часть значительно более сложных процессов, которые грозят расколоть Бельгию как минимум надвое и уничтожить государство, приютившее штаб-квартиры НАТО и ЕС. А ведь начиналось всё за здравие – с оперы.

Спектакль, сотворивший государство

Французы – остроумные люди. В свое время они додумались до того, что скрестили оперу с балетом. Из этого родилась так называемая большая опера – грандиозное представление с ариями и пластическими номерами, эдакий мюзикл, как сказали бы сейчас – блокбастер. Первой в этом ряду считается «Немая из Портичи» Даниэля Обера, по названию которой легко догадаться, что главная героиня танцует, но не поет.

Судьба героини, как часто бывает в операх, трагична, а в центре сюжета – восстание Неаполя против испанской короны. Считается, что постановка в брюссельском театре «Ла Монне» оказалась настолько бравурной и вдохновляющей, что побудила население города взяться за оружие и направить его против своего угнетателя – короля Нидерландов Виллема I.

Возможно, это единственный случай в истории, когда произведение искусства привело к созданию новой страны, да еще настолько быстро. Патриотический угар в «Ла Монне» перерос в бунт, который привел, в свою очередь, к Бельгийской революции 1830 года.

Во многом Виллем I, что называется, сам виноват – не стоило ему насаждать нидерландский язык против воли местной франкофонной общины и притеснять валлонское купечество. Как бы там ни было, на карте появилась Бельгия, самая прогрессивная на тот момент монархия в Европе. Ее король обладал реальной властью, но занимал подчиненное положение по отношению к парламенту, а бельгийская конституция впитала в себя немало идей Великой французской революции.

Нидерландский монарх сопротивлялся территориальным потерям, как только мог, сепаратистов не признавал, начал против них войну (причем небезуспешно), а особенно упорно держался за город Антверпен – бывшую морскую супербазу Наполеона. Его легко понять – впоследствии этот город определит благополучие Бельгии и станет столицей фламандского национализма, но тогда в конфликт вмешались французы, и Виллем I был вынужден отступить. Великим державам приглянулась идея создать между Францией и германскими землями эдакую прослойку в виде независимого государства – и оно было навязано Амстердаму, для которого Бельгия в течение девяти лет была тем же, чем является ДНР для Украины.

Тогда, как и сейчас, население Антверпена и всех пяти провинций северной или фламандской Бельгии (Фландрии) общалось между собой на нидерландском языке. Точнее – на разнообразных диалектах и сельских говорах нидерландского языка, в один момент потерявшего покровителя в лице Виллема I, вчерашнего узурпатора.

Французский же был языком Бельгийской революции и оперы «Немая из Портичи», языком богатейших домов Брюсселя и бельгийской королевской семьи, языком главного внешнеполитического союзника и всеевропейской моды. Поэтому он стал единственным государственным языком тогда еще унитарной Бельгии.

За независимость пришлось заплатить временным обнищанием – обиженные Нидерланды пытались придушить Антверпен как конкурирующий торговый порт. Но вскоре роль экономического мотора взяли на себя валлонские, то есть франкоязычные южные провинции, преуспевшие в развитии промышленности. Говорящий на нидерландском север воспринимался как отсталая «деревня», и фламандские семьи сами отдавали своих детей валлонским учителям – учить язык бизнеса, науки и правящей элиты, «выходить в люди».

Развитию франкоговорящих провинций способствовала и колониальная политика правящей династии. Леопольд II – второй король бельгийцев – компенсировал ограниченность своих полномочий тем, что сделал территорию нынешней Демократической Республики Конго не столько колонией Бельгии, как государства, сколько своими личными владениями.

Практики «короля-дельца», как еще называли Леопольда, являются примером, возможно, самой беспощадной и жуткой эксплуатации аборигенов в истории империализма: количество жертв шло на миллионы. Союз потогонки с мясорубкой шокировал даже современников бельгийского монарха, в массе своей не возражавших против того, чтобы чернокожих африканцев выставляли в зоопарках. В то же время выжимание ресурсов из Конго обогащало страну, точнее – валлонскую ее часть.

Постепенно подчиненное положение по отношению к франкоязычной элите стало раздражать фламандцев. Да, жили они победнее и попроще, среди них было значительно больше неграмотных, но они имели все основания гордиться принадлежностью к нидерландской культуре, просиявшей на всю Европу в золотой век Голландии.

Забегая вперед, скажем, что знаменитые открыточные виды Бельгии, хорошо знакомые всем по кино и фотографиям – это именно фламандские города. Другими словами, материальная культура нидерландоязычных провинций явно претендовала на большее, чем роль «пережитка эпохи Виллема I». Рост фламандского национального самосознания был неизбежен и в конце концов оказался подстегнут Первой мировой войной – точнее, теми конфликтами и противоречиями, что рождались в окопах между фламандскими солдатами и валлонскими офицерами, почти поголовно говорившими на французском и смотревшими на фламандцев свысока.

Те же – и Гитлер

Нидерландский язык был легализован в Бельгии спустя более 40 лет после ее учреждения, хотя большинство населения государства изначально составляли фламандцы. Окопные и послевоенные дрязги провели черту, разделив королевства на два куска с «буфером» посередке: у севера один язык, у юга – другой, а столичный Брюссель – полноправная часть триединой бельгийской федерации – стал официально двуязычным с неизбежным по сей день переводом под каждым указателем.

Есть еще и немецкоязычные общины – также самоуправляемые и обычно союзные валлонам, но принципиальной роли они в этом конфликте не играли. Точнее, не играли до тех пор, пока Бельгия не была оккупирована нацистами и некоторая часть фламандцев под грузом национальных обид не пошла на сделку с дьяволом.

Правда, это сделка была заключена иначе, чем в случае, например, с украинцами или словаками, встретившими немцев приветственной зигой. Фюрер сам умасливал фламандских националистов перейти на свою сторону и дал наместнику – генералу Фалькенхаузену – указание теснить французский язык в пользу нидерландского, так как причислял голландцев к тем же арийцам-сверхлюдям, что и немцев.

По меркам гитлеровских генералов, Фалькенхаузен – неоднозначная фигура. Он участвовал в спасении евреев и в заговоре против фюрера, но против идеи цивилизационного превосходства фламандцев над валлонами не возражал, и сотрудничество с нидерландоязычной общиной у него сложилось значительно более плодотворное, чем с франкофонами.

Уже после войны этот факт будет использован валлонами как предлог для того, чтобы оттеснить фламандских националистов от политики. Именно как предлог – среди франкоязычных бельгийцев хватало собственных коллаборационистов (профашистское движение «рексистов» было как раз-таки валлонским), а многие фламандцы пополнили ряды Сопротивления.

Однако фокус удался, и усилиями именно франкоязычной элиты были запущены процессы, постепенно превращавшие Европу наций в Европу регионов. Интеграция Бенилюкса (то есть Бельгии, Нидерландов и Люксембурга) в единое экономическое и валютное пространство с единой визой стало прообразом Евросоюза, а Бельгия по праву считается одним из его учредителей и вдохновителей.

Это небольшое королевство можно отнести и к числу стран, в наибольшей степени выигравших от создания ЕС – чего стоят одни только многомиллиардные вливания общеевропейской бюрократии в приютивший ее Брюссель. Но те же самые процессы изменили расстановку сил внутри Бельгии и десятилетия спустя привели к тому, что еще недавно маргинальные фламандские националисты вдруг стали ведущей политической силой страны.

Язык мой – враг твой

Современную Бельгию принято ассоциировать с зажиточным государством, имеющим неприлично высокий уровень жизни. На деле ее высокие экономические показатели достигаются за счет Фландрии, а франкоязычная Валлония как будто застряла в прошлом: доходы населения там на 10-20% ниже, чем в среднем по ЕС.

Пока промышленность (в первую очередь металлургическая) юга приходила в упадок, на севере бойко развивали постиндустриальную экономику – финансы, торговлю и сферу услуг. Фламандцы удачно распорядились американской помощью по плану Маршалла, а объединение в Бенилюкс позволило снять голландское давление на Антверпен и превратить его во второй по объемам грузопотока порт континентальной Европы.

В послевоенной стране уже не валлоны кормили нидерландоговорящую деревню – все происходило в точности наоборот. Так фламандский национализм получил второе дыхание, ускорив свое возрождение после чистки рядов от коллаборационистов в пользу тех, кто сражался за независимую Бельгию.

Точнее, как представляется теперь, за независимую Фландрию. Идея очередного объединения с Голландией в единое нидерландоязычное государство была отброшена приблизительно в 1980-х – фламандцы считают, что бывшая метрополия стала слишком либеральной и прогнулась под ЕС.

Три кита фламандского национализма – культурная самобытность, неприятие бесконтрольной миграции и нежелание делиться доходами с неблагодарными валлонами. Слово неблагодарные тут ключевое. Больше всего фламандцев раздражает тот факт, что франкоязычные сограждане так и не избавились от своего культурного снобизма и наотрез отказываются учить язык соседей, давно уже слитый воедино административными мерами – прежде многочисленные диалекты порицаются фламандцами как «неграмотная речь».

Это порождает бытовой негатив и народный фольклор, в центре которого надувшийся от своей важности и плохо образованный валлон. Налицо полноценный национальный конфликт, не перешагивающий, впрочем, за грань насилия – в Югославии аналогичные противоречия привели к галлонам крови.

Наглядный пример – двукратный премьер-министр Бельгии Ив Летерм. Его трудно назвать националистом. Он выходец из смешанной семьи и билингв – в совершенстве владеет обоими государственными языками. Однако себя считает все же фламандцем – по матери, а будучи в должности, прямо намекал, что отвратительное владение нидерландским в среде валлонов – это от глупости.

Однажды на празднике его попросили спеть франкоязычную версию гимна страны. Летерм пропел «Марсельезу».

Если подобное позволяет себе даже консервативный премьер-министр, чего ждать от националистической оппозиции. Там громко требуют закрыть бельгийский вопрос раз и навсегда, потому как национальная самобытность есть только у фламандцев, и с валлонами их не объединяет уже ничто, кроме пива, шоколада и короля.

Впрочем, это очевидное упрощение: помимо короны, фламандцев и валлонов удерживает в одном государстве проблема Брюсселя. Не так называемая брюсселизация – масштабная перестройка города во второй половине XX века, которая погубила его индивидуальность, а политическая принадлежность столицы.

Друг Крыма – Фландрия

Бельгийское королевство XXI века – это два государства в одном, с точкой сборки в двухпалатном парламенте. Валлоны голосуют только за свои партии, фламандцы – за свои, а официальный язык каждой провинции жестко определен языковой границей. В Бельгии не так, как в других многоязычных странах Европы, где местная власть использует тот язык, который удобнее. Даже если речь идет о придорожном кафе, во Фландрии вас обязаны обслужить на нидерландском, в Валлонии – на французском.

Столичный и официально двуязычный Брюссель – исключение. Основа проблемы в том, что исторически он является фламандским городом и окружен нидерландоязычными общинами, однако четыре из пяти брюссельцев используют исключительно французский язык – по старой памяти.

При этом город остается одним из центров миграции и постоянно растет. Зачастую приезжие являются выходцами из бывших французских колоний, то есть франкоязычными.

Обживая новые пространства, они выталкивают коренных франкофонов в пригороды, где нидерландский язык постепенно превращается в язык меньшинства.

Как-либо менять языковую границу фламандцы отказываются наотрез, а наиболее радикальные из них позволяют себе реплики в том духе, что во Фландрии нет нацменьшинств – только мигранты. Отчасти это правда, но неуступчивость националистов приводит к тому, что франкоязычные власти франкоязычных общин вынуждены общаться с населением на нидерландском – таков закон.

На практике это требование часто игнорируется, что бесит северян еще сильнее. Националисты сравнивают Брюссель с разрастающимся нефтяным пятном и требуют от соседствующих с ним муниципалитетов отменить языковые льготы, по которым франкоязычный гражданин, получив, допустим, решение суда на нидерландском, в праве требовать его бесплатного перевода. В картине мира фламандцев эти льготы вводились на переходный период, чтобы франкофоны подучили нидерландский язык, но те не желают – и конфликт движется по кругу.

Стараниями фламандцев родной язык теперь запрещено указывать даже при переписи населения – именно для того, чтобы франкоязычные общины брюссельской периферии не смогли покинуть жесткий фламандский ряд.

Но это – именно брюссельский конфликт, своей неразрешимостью сшивающий две антагонистичные половины в единую страну. Пока еще единую. Несмотря на миграцию, демография показывает преимущество фламандцев. Их численно больше, следовательно, депутатов-валлонов в парламенте меньше, чем депутатов-фламандцев.

Не все они сторонники независимости Фландрии – также популярны идеи конфедерации и максимально широкой финансовой автономии. Но глядя на них, очень легко поверить, что это совсем другой народ.

Валлоны значительно более лояльны к ЕС, толерантны, терпимы к миграции и симпатизируют левым. Фламандцы консервативнее, зациклены на традициях и обеспечивают голоса одной из самых влиятельных ультраправых партий в Европе – «Фламандскому интересу». Там крайне резко настроены против миграции, особенно из франкоязычных и исламских стран, но не менее жестко клеймят антисемитизм – политиков, пытающихся эксплуатировать эту тему, изгоняют по щелчку.

У лидера «Фламандского интереса» Тома Ван Грикена газета «Взгляд» брала интервью, в котором он поддержал воссоединение с Крымом и призвал европейцев отказаться от навязчивой опеки США в пользу добрососедских отношений с Россией.

В 2019 году его партия заняла второе место на парламентских выборах, получив 18 кресел в 150-местной нижней палате.

Еще одна знаковая фигура фламандского национализма – мэр Антверпена Барт де Вевер. У его «Нового фламандского альянса» первое место и 25 кресел. «Альянс» значительно менее радикален, чем «Интерес» – там уважают идею единой Европы, а акцент делают не на миграции и консервативных ценностях, а на культурной идентичности Фландрии и сокращении направляемых валлонам траншей. Но ведет он избирателей к тому же – к независимой республиканской Фландрии.

Общефламандскую популярность де Веверу принесла акция, при которой колонна грузовиков выгрузила в Брюсселе «куклы» – символические пачки евро, ежегодно расходуемых фламандцами на поддержку валлонов. А закрепило участие в местной интеллектуальной викторине, где политик дошел до финала, попутно обаяв население своей харизмой.

Однако главное его качество – принципиальность и неуступчивость в значимых для него вопросах госустройства.

Будучи самым популярным политиком страны, де Вевер пока что не «подсекает», он ждет своего часа. С рождаемостью у консервативных фламандцев лучше, чем у валлонов, а экономическое неравенство двух частей страны продолжает усугубляться. В обозримом будущем это может привести к тому, что националисты превратятся не просто в ведущую, а в доминирующую силу – и тогда Бельгия попросту перестанет существовать.

Коронавирус против короля

Двенадцать лет назад принципиальность де Вевера, столь импонирующая его электорату, ввергла королевство в затяжной политический кризис, когда парламент никак не мог сформировать полноценное правительство и стране пришлось жить с техническим. По срокам это отнюдь не случайно совпало с другим кризисом – мировым финансовым, поскольку он резко усугубил нежелание фламандцев дотировать «ленивых» валлонов.

Сегодня мы имеем аналогичную ситуацию, только источник финансовых проблем в другом – в коронавирусе. Народное хозяйство фламандцев в большей степени завязано на рынок услуг, поэтому они относятся к карантину более нервно, чем валлоны. Необходимость платить по общим счетам нервирует их еще больше, поэтому правительство Софи Вельмес первое время тоже было неполноценным, техническим: поделив мандаты на выборах 2019 года, фламандцы и валлоны вновь не смогли договориться между собой.

Угроза пандемии заставила антверпенского мэра сменить гнев на милость: его партия поддержала коалиционный кабинет Вельмес и санкционировала предоставление ему всеобъемлющих полномочий. Но с принципиальным условием: это делается не «в принципе», это делается исключительно для борьбы с эпидемией, а уже по результатам этой борьбы мы решим, куда двигаться дальше.

Вряд ли де Вевер желает бед своей стране – искренности и обаянию его патриотизма можно только позавидовать. Но он не сможет не порадоваться политическому банкротству «компромиссного» кабинета Вельмес – либерального и франкоязычного политика. О близости этого банкротства и возвестил «коридор позора».

Логика националиста такова: пока еще действующее правительство было поддержано только ради борьбы с коронавирусом, а если не справится, необходимо будет переходить к другому сценарию развития страны. В отличие от значительного числа своих однопартийцев, де Вевер не «фламинган», сиречь не сепаратист – не требует немедленной независимости для Фландрии. Ему пока что достаточно преобразования Бельгии в конфедерацию.

Но каждому в королевстве понятно: учреждение этой самой конфедерации станет предпоследним шагом националистов перед выводом Фландрии из состава Бельгии. И трудно сказать, кто потом сможет удержать их от последнего шага.

Впрочем, предположить можно: раскол страны и превращение Фландрии в независимую республику малопредсказуемым, но негативным образом отразится не столько даже на столице ЕС Брюсселе, сколько на самой идее единой Европы – пространства не наций, а регионов, строительство которого начиналось именно с Бельгии.

И евробюрократия, и американские «уважаемые партнеры», и ориентированные на общеевропейскую идею элиты самой Бельгии пойдут на многое, чтобы не допустить подобного сценария.

Рычаги и ресурсы у них имеются, не отнять. Несмотря на это, количество фламандцев, не то чтобы выступающих за независимость малой родины, но убежденных в ее неизбежности, по некоторым соцопросам уже перевалило за две трети.

via
Tags: АНАЛИТИКА, В БЕЛЬГИИ, ПОЛИТИКА, ЭКОНОМИКА
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments